«Я стараюсь не показывать, как мне на самом деле сложно и страшно. Зачем расстраивать близких?»
«Я держусь, стараюсь сохранять оптимизм. Нельзя же ещё и мне раскисать.»
Первую фразу слышу на сессиях от пациентов, вторую от близких. Иногда говорят прямо, но чаще она читается в феноменах, между строк: в несвоевременной улыбке, в тщательно подобранных словах, в том, как человек делает всё через силу и считает это единственно правильным. В результате оба не сообщают друг другу о своих чувствах из любви и из заботы. Удивительно, но именно это молчание, созданное заботой, образует разрыв, который не помогает никому.
Есть ещё распространённое убеждение: «Если по-настоящему любишь, то чувствуешь чужую боль как свою» — на практике это не так. Чужую боль невозможно пережить за другого, даже самого близкого. Можно быть рядом, держать за руку, не спать ночами и при этом не знать, что происходит у него внутри, но можно в этот период проигнорировать свою боль. И вместо того, чтобы признать своё бессилие, инстинктивно пытаются «починить»: укутать одеялом, напоить чаем, переключить, сказать «всё будет хорошо», лишь бы боль и страх спрятались хотя бы на время. Тот, кто страдает, быстро считывает это бессилие и замолкает, просто делает своё заключение, что близким и так тяжело.
В результате оба остаются наедине со своей болью, каждый в отдельности, несмотря на то что находятся рядом и любят друг друга. Эта статья о том, что стоит за молчанием, о переживаниях, которые есть почти у каждого, кто столкнулся с онкологическим заболеванием лично или рядом с близким, о том, почему они возникают и что с ними можно делать.
Это не слабость, а нормальная реакция на ненормальную ситуацию
Прежде чем говорить о конкретных страхах, важно сказать кое-что главное.
С точки зрения клинической психологии онкологическое заболевание — это не просто болезнь. Это экстремальная и кризисная ситуация, которая обладает несколькими особыми признаками: витальная угроза, разрушение привычной картины мира, острое ощущение потери контроля, неопределённость будущего.
Переживания в такой ситуации предельные по интенсивности. Чувства, с которыми встречается человек, не невроз и не слабость характера, а нормальная реакция психики на ненормальную ситуацию.
И именно «заданность» этих переживаний самой ситуацией болезни делает их такими тяжёлыми и порой такими похожими у разных людей. Я говорю об этом, потому что и пациенты, и их близкие нередко стыдятся или пугаются силы своих переживаний. Пациент думает: «Другие же справляются, значит, что-то со мной не так». Близкий думает: «Болею не я, как я вообще могу жаловаться» — оба ошибаются. Ваши переживания не требуют оправданий, они заданы самой ситуацией, достойны внимания.
Три страха, о которых молчат
«Мне страшно идти на КТ»
Пациенту: этот страх один из самых «тихих». За несколько дней до контрольного обследования сон становится хуже, мысли возвращаются к одному, внутри что-то сжимается и чем ближе дата, тем сильнее. Но вслух об этом почти никто не говорит, потому что «лечение же закончено», потому что «надо радоваться», бояться теперь кажется неуместным.
Близкому: вы, возможно, замечаете, что человек становится раздражительным или закрытым за несколько дней до обследования. Скорее всего это не каприз и не перемена настроения, а тревога, за которой стоит страх. Тревога нарастает и не находит выхода, потому что она может казаться неуместной, вызывать смущение и стыд.
На самом деле этот страх абсолютно обоснован и вот почему. Онкологическая травма устроена иначе, чем большинство других психологических травм. При обычной травме: авария, потеря, катастрофа, угрожающее событие остаётся в прошлом. Страх питается тем, что уже случилось. При онкологическом заболевании угроза переносится в будущее: мы не знаем, что покажет следующее обследование, каждое КТ — это момент, когда неизвестность становится конкретной. А неизвестность, как показывают исследования, переносится тяжелее, чем даже плохая, но определённая новость.
Что помогает.
Не пытаться «перестать бояться или тревожиться», это невозможно и не нужно. Вместо этого стоит заметить своё состояние и назвать его.
В работе с пациентами я использую простую практику: остановиться, найти тревогу в теле (дрожат руки? сжимается грудь?), назвать её одним словом и сказать себе: «Это тревога. Я её чувствую. Но это не весь/вся я, это только часть того, что я сейчас переживаю, понимаю, чем это вызвано и это нормально. Я всё равно иду.» Прийти на обследование, когда
страшно — это и есть контроль над тем, что в ваших силах. Результат вы не контролируете, но этот шаг ваш.
Страх рецидива: тревога, которая не выключается
Пациенту: после завершения лечения многие ожидают облегчения. Оно приходит, но вместе с ним появляется кое-что неожиданное: фоновая тревога, которая никуда не уходит. За этой тревогой часто стоит всё тот же знакомый страх. Любое непонятное ощущение в теле: боль, усталость, синяк, покалывание, немедленно превращается в вопрос «а вдруг это оно». Вы начинаете прислушиваться к своему телу так, как никогда раньше — это изматывает.
Близкому: вы можете замечать, что человек «застревает» на физических симптомах, снова и снова возвращается к мыслям о болезни, кажется, не умеет отдыхать. Это не ипохондрия и не слабость воли. Это работа психики, которая пережила реальную угрозу и продолжает её отслеживать.
Около пятой части онкологических пациентов переживают симптомы, схожие с посттравматическим стрессовым расстройством: навязчивые мысли, повышенная настороженность, физические ощущения, которые говорят языком угрозы, даже когда реальной угрозы нет. Психика не получила сигнала «опасность миновала». Она продолжает сканировать, потому что так она пытается защитить. Таков след того, через что пришлось пройти, и это точно не слабость.
Что помогает.
Задача — не избавиться от тревоги навсегда, а научиться жить рядом с ней так, чтобы она не занимала всё пространство каждого дня. Для этого придётся больше обращать внимание на факты и останавливать поток тревожных размышлений. Полезно договориться с собой: я замечаю симптом, я его фиксирую (можно записывать свои мысли в специальный дневник), я не катастрофизирую прямо сейчас, а обращаюсь к врачу, если симптом не проходит в течение нескольких дней. Это не отрицание тревоги, а структура, внутри которой можно дышать.
Страх смерти: то, о чём молчат громче всего
«Я начинаю думать о смерти, похоже я сдаюсь?»
Нет.
Смерти, на биологическом уровне, боятся все люди, абсолютно все, вне зависимости от того, болеют они или нет, это часть человеческого существования. Но говорить об этом вслух приходится тем, кто столкнулся с этим вопросом вплотную. В контексте диагноза такой страх абсолютно адекватен и рационален. Болезнь объективно посягает на биологическую целостность организма, включается инстинкт самосохранения — если есть угроза, мозг обязан сигнализировать об опасности, он этим и занят.
Пациенту: при онкологическом диагнозе разрушается то, что исследователи называют «иллюзией бессмертности» — бессознательная уверенность, что с нами всё будет хорошо. Страх смерти становится ядром переживаний. Но парадокс в том, что именно этот страх чаще всего остаётся глубоко подавленным. Он прячется за раздражительностью, за желанием всё контролировать, за фразой «это просто усталость». Такие прятки устраивает нам психика не из трусости характера, а из желания защитить, так и называется: психологическая защита. Отрицание — «со мной этого не может быть»; вытеснение — «не буду думать об этом»; интеллектуализация — «буду изучать всё про лечение, только не чувствовать». Эти механизмы нужны, они дают время адаптироваться. Проблема возникает, когда они закрепляются настолько, что человек перестаёт замечать, что происходит внутри.
Близкому: вы, вероятно, тоже носите этот страх в себе. И тоже молчите, потому что сказать вслух «я боюсь, что ты умрёшь» кажется невозможным, как будто это приблизит то, чего боишься. Но именно этот невысказанный страх с обеих сторон создаёт ту невидимую стену, из-за которой люди не могут по-настоящему быть рядом, даже когда эта потребность обостряется.
Признать страх смерти, не значит сдаться. Это значит встретиться с реальностью такой, какая она есть. И именно из этой точки, как показывает клинический опыт, начинается настоящая адаптация, не мимо боли, а сквозь неё.
Что помогает.
Если страх смерти захватывает настолько, что мешает жить, считайте это сигнал, что нужна поддержка специалиста. Если он фоновый и управляемый, то полезно дать ему имя. Написать о нём. Не обязательно кому-то отдавать, просто дать словам выйти на бумагу. Узнавание снижает интенсивность переживания.
Где вы сейчас находитесь
«Нормально то, что я чувствую?» — один из самых частых вопросов в моей практике. Да. Почти всегда да.
Элизабет Кюблер-Росс описала стадии, через которые проходит человек, принимая тяжёлую болезнь. Это не расписание и не оценочная шкала, скорее это карта. Она нужна не для того, чтобы найти «правильное» место, а чтобы узнать себя и понять: то, что с вами происходит, уже было с другими людьми. Из этого есть выход.
Шок и отрицание. «Этого не может быть.» Психика защищается, не допуская травмирующую информацию в полном объёме. Внешне человек может выглядеть спокойным, близкие нередко принимают это за силу. На самом деле там может быть глубоко подавленный страх.
Злость. «Почему я? За что?» Гнев на врачей, на близких, на себя, на несправедливость. Это не «плохой характер» и не неблагодарность, а страдание, которое ищет выход.
Торг и депрессия. Попытки договориться с судьбой. Мистификация. Самообвинение. Тревога, стыд, чувство вины. Самый мучительный этап и одновременно самый важный для внутренней переработки, самый поворотный.
Принятие. Не «всё хорошо» и не смирение, скорее это когда человек начинает жить в условиях болезни, а не против неё.
Важно для близкого: вы и пациент можете находиться на разных стадиях одновременно. Это нормально и это одна из самых болезненных особенностей этой ситуации. Вы не обязаны быть «там же, где он».
Важно для всех: эти стадии не идут строго по порядку. Человек может возвращаться, застревать, переживать несколько состояний сразу. Тревога и депрессия в процессе принятия, не патология, такова работа психики.
Усталость быть сильным
Есть роль, которую берут на себя и пациенты, и их близкие добровольно, из лучших побуждений. И которая изматывает не меньше, чем само лечение.
Это роль человека, который держится.
Пациент улыбается, чтобы не расстраивать маму. Говорит «всё нормально», потому что видит, как переживает партнёр. Делает всё через силу и при этом внутри гордится: «я справляюсь, я не ною».
Близкий делает то же самое, зеркально. Он «держится» рядом с пациентом. Не плачет при нём. Не говорит о своём страхе. Старается быть опорой.
В результате оба в изоляции. Каждый наедине со своей болью, несмотря на то что живут рядом.
Разрешить себе иногда устать, сказать «мне тяжело», пациенту, близкому, обоим, это честность, которая открывает возможность настоящего контакта.
Один практический шаг.
Выберите одного человека: партнёра, друга, психолога и скажите ему что-то настоящее. Не «держусь», а то, что есть на самом деле. Не нужно говорить всё сразу, достаточно одного честного предложения. Это первый шаг из изоляции в момент, когда чувствуете себя одиноко в сложившейся ситуации.
Тело, которое изменилось
Операции, химиотерапия, лучевая терапия оставляют следы. Шрамы, изменения веса, потеря волос, послеоперационные последствия. Всё это цена, которую пришлось заплатить, чтобы выжить. Принять изменённое тело как своё, отдельная внутренняя работа, которая требует времени и не происходит автоматически.
Исследования показывают: то, как человек воспринимает своё тело, напрямую влияет на то, как он проходит через принятие болезни. Ощущение, что тело стало чужим и враждебным, тормозит адаптацию. Постепенное примирение с ним, не быстрое и не простое, обязательно открывает ресурсы, которых иначе не найти.
Изменения в теле влияют на близость и сексуальность, об этом почти не говорят ни с врачами, ни между собой. Если эта тема стала источником напряжения или отчуждения, это не тупик, скорее повод для разговора, который стоит начать. Иногда с помощью специалиста.
Когда нужна помощь психолога
Многие не обращаются, потому что считают свои переживания «недостаточно серьёзными».
Или потому, что думают: к психологу идут, когда «совсем плохо».
Это не так.
Онкопсихолог — специалист, который работает с тем, что происходит внутри человека в одной из самых непростых жизненных ситуаций. Обратиться за помощью — не признак слабости, скорее признак того, что вы понимаете: нести это в одиночку необязательно.
Стоит обратиться, если:
Это относится и к пациентам, и к их близким. Родственники онкологических больных нередко нуждаются в поддержке не меньше и нередко получают её значительно реже.
Напоследок
Всё, о чём написано в этой статье: тревога, страх, усталость, молчание не являются отклонениями, и это точно не слабость, а карта того, что происходит внутри человека, который столкнулся с онкодиагнозом. Карта у всех разная, но точки на ней общие. Вы не обязаны быть сильным всё время. Вы не обязаны защищать близких от своей боли. И вы имеете полное право чувствовать именно то, что чувствуете, просто сейчас ситуация такова.
Если вы хотите поговорить с психологом, вы можете обратиться за поддержкой в Благотворительный фонд «Онкологика».
